В обретенной Германии. Из воспоминаний узницы нацистского гетто

Насколько изменились немцы после падения нацистского тоталитарного режима, насколько глубоко и искренно разделили и осознали общую вину за причинённое горе другим народам, – рассказывает чудом выжившая узница минского гетто, повидавшая за свою жизнь немцев в двух совершенно разных мировоззренческих ликах.

Тройсдорф. Райнхильд и Вальтер

Райнхильд. Женщина, нареченная этим певучим именем, стала для меня олицетворением милосердия и мужества, чуткости и справедливости. Она наделена глубоким умом, добрым сердцем, редкой музыкальностью. Со всем этим мне довелось соприкоснуться за несколько лет знакомства с нею.

Я почувствовала взаимопонимание и, если можно так выразиться, однокровность (хотя мы, ох, каких разных кровей!) с первых наших встреч. Пожалуй, с того дня, когда она, учительница гимназии из города Тройсдорфа, что неподалеку от Бонна, вместе с переводчиком Уве Гартеншлегером и издателем Альфом Зайппелем появились в нашем доме с предложением перевести на немецкий язык и издать в Германии опубликованную мною в Минске на белорусском языке, а затем в московском журнале «Дружба народов» на русском книгу «Письма моей памяти» – о том, что пережила в юности в Минском гетто. Все они, услышала я, евангелисты, и издание книги берет на себя евангелическая община Кельна.

Каково же было мое изумление (мы ведь не привыкли ни к такой обязательности, ни к таким темпам), когда через несколько месяцев нас известили, что книга уже издана и что я вместе с мужем, писателем Владимиром Меховым, приглашена на ее презентацию в Тройсдорф, Бонн и Кельн.

Так в мае девяносто первого года мы впервые оказались на немецкой земле. Сложные чувства обуревали меня. С этой земли полвека назад на мою землю пришли смерть, унижения, горе. Но теперь я знала, слава Богу, что еду к людям другой Германии, ненавидящей фашизм, как и я.

Незабываемы встречи с читателями книги, взрослыми и детьми. Неисчерпаемы вопросы, исповеди бывших солдат – участников второй мировой войны, слезы и покаяния людей. Всюду мы слышали: «Простите нас!». Это была первая встреча с новой Германией, которая заявила: «Фашизм не пройдет!».

Прекрасным подарком судьбы оказался для нас переводчик Марк Зак – поэт и актер. Он помогал Райнхильд изучать русский язык, и мы с удовольствием вслушивались в милое, старательное произнесение ею выученных слов. Наше взаимопонимание шло от сердца к сердцу, но безупречный перевод делал общение с нею еще более наполненным.

Я уже много знала о Райнхильд Фишбах. О том, что она подняла учеников гимназии на благородное дело. Ее питомцы занялись установлением имен жертв фашизма. Они знают уже имена семнадцати еврейских семей, увезенных из Тройсдорфа во время войны в Минское зондергетто для уничтожения.

Помню, как в год нашего знакомства привезла она своих учеников в Минск. Как подружились ее гимназисты с ребятами одной из школ нашего города. Вместе мы побывали в детском гематологическом центре, куда она доставила для задетых черным крылом Чернобыля мальчиков и девочек медикаменты и подарки. Я видела также, как интересуют ее минские архивы, в которых она хотела узнать побольше про зверства нацистов в Беларуси. Вместе с нею и ее гимназистами возложили мы цветы к памятнику мучеников Минского гетто.

Потом была у нас и вторая встреча с нею и ее мужем Вальтером на немецкой земле. В ноябре того же девяносто первого года мы были приглашены туда на торжественно-траурные дни: Германия отмечала 50-летие начала депортации немецких евреев в лагеря смерти Восточной Европы.

Райнхильд, безусловно, к этому времени сделала успехи в освоении русского языка. А некоторые слова произносила уже и на белорусском. Нас опять поразил ее дом. Нет, дело тут не в обилии комнат, не в прекрасной мебели, даже не в удивительных удобствах и безупречном порядке, хотя должна отметить и это: Райхильд – превосходная хозяйка и кулинар. Дело в высокой духовности ее дома. Огромная библиотека, стеллажи с книгами и пластинками почти во всех комнатах. В доме царят литература, живопись (много Шагала!) и музыка. Впрочем, о музыке особо.

Вы входите из прихожей и сразу видите пюпитры с нотами, стулья перед ними, старинные музыкальные инструменты: чембало, гамба, дульциан, поммер, шалмей, флейты. Признаюсь, названия некоторых я тут услышала впервые.

Потрясенная, не могла снять рук с клавиатуры. Звук последних нот еще царил в пространстве. Я взглянула на Вальтера, на своего Володю. Лица их были взволнованны.

– Как хорошо, – сказал Вальтер. – Что ты играла?

Я не могла принять похвалу на свой счет.

– Это играл орган, – ответила я. А Володя сказал:

– Романс Свиридова. – И, промолчав, добавил. – Интересно, слышал ли он сам, великий композитор, звучание этой своей вещи в кирхе?

Я же подумала: Боже, до чего мы все в жизни связаны! В немецкой лютеранской кирхе гостья еврейка играет музыку замечательного русского композитора… Мы вышли из храма, и по дороге домой в машине никто из нас не произнес ни слова.

На следующий день Райнхильд пригласила нас на собрание тройсдорфского комитета помощи беженцам-иностранцам. Здесь нас ожидало еще одно открытие. Оказывается, Райнхильд – президент этого благородного комитета. До того мы знали, что она великолепный педагог, преподающий в гимназии английский и историю, активистка движения искупления вины немцев за содеянное нацистской Германией в годы второй мировой войны, в частности, содеянное над евреями, инициатор дружбы тройсдорфских школьников с минскими, друг детей, пострадавших от чернобыльской катастрофы, мать, спортсменка, музыкант. А еще она, значит, и глава авторитетного товарищества, деятельность которого направлена на защиту иммигрантов, на борьбу с неонацизмом.

Собрание проходило в небольшом уютном зале. На столах лежали стопки книг, брошюр, документов. Пришедшим предлагались соки, соленые орешки. Собралось много молодежи. Спортивная элегантность немцев смешивалась с яркостью экзотических одеяний иностранцев. Поговорить о своих проблемах пришли люди, бежавшие из Ирака, Сомали, Нижней Вольты. Ведь неонацисты травят их, гонят из Германии. Вот Райнхильд со своими единомышленниками по комитету и борются с этим злом. Призванная комитетом совестливая Домашний оркестр. В дом приходят близкие, друзья, отнюдь не профессиональные музыканты, чтобы поиграть старинную музыку, духовную и светскую. Нам посчастливилось услышать это чудо. Вместе с недавним директором гимназии Карлом Вефельмейером Райнхильд и Вальтер окунули нас в таинственную и, к сожалению, незнакомую дотоле старину. Репертуар, мы познакомились лишь с маленькой его частицей, удивителен: немецкая музыка 13 века, древнееврейские песни, мелодии танцев с торжественными, экзотическими названиями – гальярда, павана… Робко прикоснулась и я к клавишам чембало и почувствовала как задрожала душа.

Но главный музыкальный сюрприз был впереди. Райнхильд и Вальтер пригласили нас в евангелический храм на воскресную службу. Мы познакомились с торжественной, строгой красотой кирхи, с прихожанами, услышали дивную музыку, которую исполнял на органе наш Вальтер. Мы знали, что он инженер, но оказалось – и прекрасный органист! По окончании службы Вальтер неожиданно спросил меня:

– Хочешь поиграть на органе?

Я опешила. Разве можно? С моим-то примитивным умением даже на пианино? Мне такое и присниться не могло. Но, взяв за руку, Вальтер повел меня наверх. Мы поднялись по крутой винтовой лестнице и подошли к инструменту.

– Но я ведь не умею!

– Играй, так как на пианино.

Не очень соображая, прикоснулась к клавишам. Не знаю почему, взяла первые ноты бесконечно любимой в нашей семье мелодии Георгия Свиридова из его знаменитого цикла, навеянного пушкинской «Метелью». И уже не могла остановиться. Необыкновенные звуки наполнили огромное пространство храма и понеслись ввысь, вливаясь во что-то бесконечное, не имеющее предела, границ… Куда же, куда? Может быть, в космос? А может, не смею сказать, к Богу?

Бремен – Нойенкирхен. Моника

Они заехали за нами в отель «Крона». Маленький частный отель, каких в Бремене, по-видимому, немало. Я сразу узнала и Монику, и Ульфа. Помнились они по встрече в Минске в октябре девяносто первого. Они были в составе группы бременской евангелической общины, которой руководил пастор Луис-Фердинанд фон Цобельтитц. Группа привезла в Минск мемориальную доску в память о погибших здесь в зондергетто земляках – евреях из Бремена. На ней по-русски и по-немецки выгравировано:

«Напоминание для будущего.
1941 год.
Германское нападение на Советский Союз.
Депортация бременских евреев в лагерь смерти в Минске.
Мы помним о жертвах.
Бремен 1991 Минск».

Этот памятный знак был установлен позднее, после ряда перипетий, на территории бывшего зондергетто, на здании, выросшем после войны на углу Республиканской и Сухой улиц.

Группа и меня попросила тогда о встрече. В прохладный ветреный день мы стояли тогда у памятника жертвам погрома 2 марта 1942 года, и я рассказывала, какое это страшное место. Сюда пригоняли людей, расстреливали и сбрасывали в яму. Живыми были сброшены дети – сироты из геттовского детского дома. Их засыпали землей, а потом эсэсовцы и полицаи в шевелящуюся землю стреляли.

– Что он наделал, Гитлер! – Это произнес очень пожилой человек с седой окладистой бородкой. – Я был здесь солдатом, кажется, все знал, а такого не представлял. Какое проклятие!

Немецкая молодежь Тройсдорфа дежурит по ночам у домов, где живут иммигранты, договаривается о телефонных «цепочках», по которым в случае необходимости из этих домов можно передать зов помощи.

Мы видим, как тянутся к Райнхильд люди. Видим, что их боль – это и ее подлинная боль. Вот подходит к ней красавица-сомалийка Софья. Ослепительная улыбка, правильные черты обворожительного смуглого лица, гибкая фигура, плавные движения, одежда, красочность которой трудно описать. Они стоят рядом, разговаривают, и глаза обеих светятся добрым взаимным чувством. Вот Райнхильд помогает разобраться в сложной документации другой смуглянке, Алине. Та благодарит и торопится: дома ждут дети.

– Подождите, Алина, – задерживает ее Райнхильд, – я подвезу, поедем все вместе.

«Вместе», «В добре и мире», – это, пожалуй, жизненный девиз нашей Райнхильд Фишбах.

Бесконечно удивляясь ее уму, энергии, умению быть полезной людям, я как-то пошутила:

– Райнхильд, ты прекрасная кандидатура для парламента. Хотя известно: в каждой шутке есть доля правды…

Тогда-то я с ними и познакомилась. И с Моникой Фогт, и с Ульриком Бушманом, и с этим бородачом, недавнем учителем, теперь пенсионером Робертом Вирберлауэром.

И вот встреча в Бремене. Мы уже выступили в городских и пригородных евангелических общинах, в гимназиях, в театрально-литературном кафе «Амбьенте», в университете. И позади был уже незабываемый вечер 18 ноября, когда ландтаг и магистрат провели торжественно-траурное заседание, посвященное горькой дате – 50-летию с начала депортации бременских евреев в Минск. Один взволнованнее другого говорили представители местных властей, общественных организаций, молодежи. Особенно в памяти пронзительное слово бременского раввина:

– Почему вы молчали? Как могли молчать? Ведь они были, увозимые, вашими соседями, друзьями. Вы вместе работали, делились радостями и горестями. Они были хорошими гражданами этого города…

Казалось, сузилось пространство огромного, удивительной красоты зала старинной ратуши. Звучали скорбные еврейские и немецкие мелодии, вздрагивали плечи молодой, трепетной гитаристки. Пожилые и молодые немцы клялись: «Это не повторится!» О судьбе бывших узников Минского гетто довелось говорить и мне.

Позади остался и следующий день, когда сотни людей присутствовали при открытии на одной из вокзальных стен мемориальной доски, идентичной той, что привезена была в Минск.

– А теперь, объявили Моника и Ульф, – вы в гостях не у Бремена, а конкретно у нас. И помчали нас в машине – Ульф за рулем, Моника рядом с ними. Я видела ее профиль с мило вздернутым носиком, а когда она к нам оборачивалась, чувствовала, что она в себе что-то сдерживает, что-то, готовое вот-вот вырваться.

По дороге мы остановились, увидели ожидающего нас Роберта Вирбелауэра. Моника предложила выйти из машины и повела нас, держа в руках цветы, к пустому, окруженному кустарником мосту. Положила цветы и низко поклонилась.

– Здесь когда-то стояла синагога. Нацисты сожгли ее на глазах у верующих.

Мы поехали дальше. И то, что увидели, вызвало боль и ужас. Моника повела нас к памятнику. Глыба, из которой торчат руки, головы, искореженные тела. Надпись на многих языках, в том числе по-русски, о том, что с 1939 по 1945 год здесь содержались в заключении и уничтожались узники разных стран. «Со своим сопротивлением против национал-социалистического гнета они боролись за свободу и уважение человеческого достоинства», переписала я в блокнот почему-то особенно впечатлившую фразу. Потом подошли к огромному бункеру. Внутри на одной из стен – белыми буквами: «Здесь погибли 4 тысячи человек».

Я почувствовала, что Моника крепко прижалась ко мне:

– Тут был мой отец, – дрожа, прошептала она. Я увидела близко ее расширившиеся глаза, слезами залитые щеки, посиневшие губы. – Знаешь, я счастлива, что познакомилась с тобой. Я слушала тебя и в Минске, и в Бремене. Ты мне очень помогла. Теперь я могу спокойно жить. Очевидно, я смотрела на нее с недоумением. Потому что она сказала, вытирая мокрые щеки:

– Отойдем отсюда. Я тебе все объясню.

И она рассказала будто исповедываясь:

– Понимаешь, я полуфранцуженка. По матери немка, по отцу француженка. Во время войны отец попал к немцам в плен и здесь неподалеку работал. Случилось так, что он познакомился с моей матерью, они полюбили друг друга. А потом произошло ужасное. Его отправили в этот бункер. Здесь была база субмарин. Пленные работали на износ, голодали. Падали замертво, прямо во время работы, гибли от болезней. Отец остался жив, и после освобождения поначалу к маме вернулся. Но она рассказывала, вернулся уже совсем другим человеком. «Того, что пережил, я немцам простить не могу», – сказал он маме через некоторое время и уехал во Францию. Я узнала обо всем, когда подросла. И не могла отца понять, простить ему, что он уехал. Ты мне помогла.

– Чем же?

– Когда я услышала, сколько ты перенесла в гетто, я лучше поняла, какой ужас довелось пережить отцу в этом бункере. Такое действительно простить немцам он не мог. И не мог оставаться в Германии. И еще… я никогда не забуду твоих слов. Моника приостановилась, держа меня за локоть.

– На одной из встреч тебе сказали: «Вы должны нас ненавидеть», А ты ответила: «Я ненавижу немецко-фашистскую машину, а не немцев». Знаешь, ты сняла камень с моей души. Мне стало легче жить. Спасибо.

Далее мы остановились у недалекого от этого бункера – он называется «Валентин» – кладбища. После того, как в сорок пятом в Бремен вошли англичане, здешней евангелической общиной «Нойенкирхен» открыт был госпиталь. На лечении первыми поступили бывшие узники бункера. Но немногих удалось спасти. Каторжные работы довели людей до полного истощения. И тех, кто кончил свои дни в госпитале, похоронили на этом кладбище. Последняя обитель павших, оно тщательно ухожено, сохраняется в удивительном порядке.

Потрясенные, ходили мы с мужем от могилы к могиле. Моника, Ульф и Роберт не оставляли нас. Вместе с нами склонялись над плитами, читали выбитые на них имена. Здесь покоятся мужчины и женщины самых разных национальностей, с разных концов планеты. Вальтер Зингельман – немец, Иосиф Тенцер – поляк, Настя Сезанчук – наверное, украинка, Виктор Шербина – наверное, белорус. Югославы, голландцы, русские, опять немец, опять поляк… Фашизму по праву предъявляют счет все народы!
Вот плита на могиле общей:

«Здесь лежат русские рабочие, которые работали в бункере».

Сколько их, безымянных, под этой плитой? Кто они? Ударяют в сердце слова по-русски: «Леночка, спи ненаглядная». Кто эта Леночка, откуда? Кто выкрикнул эти горестные слова? Мать, отец, братья и сестра, друзья?
Еще один общий памятник:

«Здесь покоятся погибшие в войну 1939 – 1945 годов. Живые не забудут вас».

Да, живые не забывают. Часто приходит сюда и Моника – возложить цветы. Ведь здесь покоятся те, кто в страшные годы был рядом с ее отцом. А старый Роберт, наклоняясь к плитам, все шепчет слова, которые я уже слышала в Минске:

– Что он наделал, Гитлер!

Ульф, студент, будущий журналист, как и мы, потрясенный, записывает имена с плит. И говорит о том, как важно знать молодому поколению немцев тяжкую правду о том периоде немецкой истории. Надо знать – чтобы это никогда не повторилось.

У деревни, в которой живет Моника, то же название – Нойенкирхен. Семья владеет высоким ладным домом. При нем магазин. Какой – спросить не успела. Показалось, мы вошли в большую деревенскую избу с обилием совсем не стильной мебели – где ни сядешь, можешь чувствовать себя легко и свободно.

Потом мы узнали, что в доме есть еще спальня, две детские и «телевизионная» комнаты, две ванные, просторная кухня. В комнате же, в которой мы оказались сразу, стояли большой комод, обеденный и журнальный столы, полки для книг. На стенах привлекали внимание старинные картины, на обеденном столе – старинная посуда.

Моника и ее сын Ганс быстро поставили еду. Горячий, вкусно пахнущий бобовый суп и тушеное мясо с овощами. Кстати, Моника к мясу не притронулась. Ганс приготовил специально для нее луковый суп. Я всматривалась в картины, книги. Обратила внимание на висящие на полке… пуанты. Розовые, изящные, на длинных шнурках-завязках.

– Ты танцуешь, Моника?

– Это из детства, – ответила она, посмотрев на пуанты с грустной улыбкой.

Похоже, позади осталась давняя неосуществимая мечта. Приотворилась одна из дверей, и в комнату ворвался странный здесь и такой знакомый мне запах. Он встревожил меня: лошади, где-то рядом стояли лошади! Память рванулась на полвека назад. Они были в моей партизанской кавалерийской бригаде. Разве я могу забыть нашу кобылу в санчасти, которую все звали Лаврой, а я любовно Лаурой.

Откуда же лошади здесь? Я распахнула дверь и увидела… конюшню! Конечно же, сразу стала о ней расспрашивать. Оказывается, у семьи две лошади – горные, с белыми гривами и белыми хвостами. Моника объяснила: одну лошадь держать нельзя. Она от тоски умрет. Они обязательно должны касаться друг друга. Моника с нежностью говорила о повадках своих лошадей, о том, какие они разные по характеру. И еще добавила:

– Вы видели рядом магазин? Там еще держим и продаем сбрую для лошадей.

Я уже знала о том, что муж Моники адвокат, что у него свое бюро и Моника работает в этом бюро секретарем. У нее двое сыновей. Она активистка евангелической общины. Занимается организацией помощи нашим чернобыльцам. И, оказывается, управляется с большим хозяйством и, вот, с лошадьми.

Пора было возвращаться в Бремен. Моника с мужем проводили нас к машине. Мы обнялись с ней, и Моника крепко прижалась к моему плечу.

Я знаю, что уже никогда не смогу забыть эту полунемку-полуфранцуженку, сильную и вместе с тем трепетную женщину, открывавшую мне самую глубинную боль своей души.

Франкфурт-на-Майне. Лизелотта

Фрау Лизелотта пришла немного раньше назначенного времени. Мы удивились этому, потому что уже успели привыкнуть к немецкой пунктуальности. Она извинилась, объяснив, что в ее режиме неожиданно произошли изменения, ей надо выйти на работу, на вторую смену.

– Вы еще работаете? – спросила я.

– Да, медсестрой. Пенсии не хватает. Я еще к тому же вынуждена сдавать одну из своих комнат.

– А сколько их у вас?

– Две.

Перед нами сидела худенькая, подвижная, пожилого возраста женщина. Лицо, исперщенное мелкими морщинами. Руки, лихорадочно перебирающие косынку. Быстрая, нервная речь.

Рядом стоял пастор Рудольф Дорман. Мы остановились в его доме, рядом с кирхой, в которой днем раньше выступали перед прихожанами. Прочитав книгу «Письма памяти», фрау Лизелотта попросила пастора познакомить ее с автором.

Она говорила, и на меня обрушились слова из мрачного прошлого: «эсэс», «Равенсбрюк», «озеро слез». Я уже не только понимала фрау Лизелотту, но и чувствовала ток в ее крови. Было жутко: я опять оказалась отрезанной от живого мира, опять в концлагере, окруженной проволокой, слышала ненавистное «Хальт!», лай собак, стрельбу по живым мишеням. Не только слышала, но и видела.

Что касается меня, то все ясно. Я получила в юности эту «исключительную привелегию» на страдания за то, что принадлежу к «низшей расе». Но она-то, фрау Лизелотта, немка, за что?

Её рассказ не мог не потрясти. До второй мировой войны фрау Лизелотта работала в детском доме. Время трудное, дети были ослабленные, тяжело болели. И вот еще чаще стали приходить эсэсовцы, забирать куда-то больных детей. Те, кого они уводили, не возвращались.

Фрау Лизелотта тогда еще не знала, что существует указание Гитлера умерщвлять больных и слабых детей. Но уже поняла, что происходит нечто чудовищное. Она стала прятать несчастных сирот. А когда эсэсовцы заставали ее врасплох, вырывала их у палачей.

Как ясно я представляю эту картину. Тоненькая, хрупкая медсестричка перед душегубами. Вижу, как они обыскивают дом, шарят по углам. Слышу ее решительный голос: «Больных нет!» Но однажды они обнаружили обман, нашли спрятанных. Последовала кара: защитницу обреченных уволили, послали на восточный фронт – к тому времени вермахт уже рвался в глубины России.

В госпитале, где она очутилась, лежали не только раненые немецкие солдаты, но и советские военнопленные. И кто-то заметил: сестра Лизелотта русским тоже приносит еду. Хоть это было строго запрещено. Опять ею занялось гестапо. Теперь уже как враг Рейха она была отправлена в концлагерь. В страшный концлагерь Равенсбрюк.

Равенсбрюк и живет в ней, как во мне гетто. Здесь у нас общность судьбы. И Равенсбрюк идет за нею всю последующую жизнь. Фрау Лизелотта – член комитета бывших узников лагеря. Она среди тех, кто заботится о судьбе всех переживших концлагерный ад. Больные, изувеченные фашистами люди нуждаются в повышении пенсий, в специальном медицинском лечении.

Сама Лизелотта после всего перенесенного страдает туберкулезом. Иногда и ей приходится обращаться за помощью.

– Дайте справку, что заболели в концлагере, – не раз отвечали на ее обращение чиновники.

Я тоже словно слышу их голоса. Как знакомо! Ведь у нас, например, до недавнего времени гетто вообще не считалось концлагерем. В чиновничьих формулярах оно значилось как «учреждение дискриминации». Додуматься до такого! И сейчас, к сожалению, хватает унизительного. Обращается за помощью в соответствующие инстанции бывший геттовский смертник. Представляет кипу свидетельских подтверждений, что пребывал некогда в таком качестве. А ему в ответ равнодушно-казенное:

– Дайте документ из гетто.

– Но Гитлер нам документов не давал! – повисает в воздухе возмущенно-отчаянное.

Как я понимаю вас, Лизелотта. Давайте успокоимся, помолчим. Нет, не может она молчать.

– Вы слыхали про «озеро слез». Оно в Равенсбрюке. В это озеро сбрасывали пепел сожженных в крематории. Поэтому его так назвали. Так теперь там творится невероятное. На этом скорбном месте хотят построить порт для яхт. И еще на территории самого лагеря – супермаркет, кафе. Весь прогрессивный мир протестует. Со всего света съехались бывшие узники, чтобы выразить возмущение. Но, знаете, странно, даже местное население готово уступить дельцам. Многие стали забывать о прошлом. О том, чего нельзя, непростительно забывать!

Правильно, нельзя. Мне больно, как и ей…

– Но я ведь пришла не за тем, чтобы рассказать о своей судьбе, – спохватывается вдруг Лизелотта. – Я ищу вашу Ингрид.

Боже мой, она говорит о девочке из моей книги. Девочки из Франкфурта-на-Майне, которую привезли на насильственную смерть в Минск, и которая за проволокой зодергетто укрыла меня от погромщиков. Она ее ищет, зная только имя – Ингрид. Одно лишь имя.

– Пастор Дорман тоже пожелал бы найти какие-нибудь следы.

Удивительный человек пастор Рудольф Дорман. Как и его сын, тоже пастор, Урс Дорман. Они не раз бывали в Беларуси, в Минске, систематически оказывают помощь жертвам чернобыльской катастрофы. Вся эта семья – гостеприимная, духовная, интеллигентная. Жена Рудольфа Рита, женщина из Индии, роскошно носящая сари, младший сын Иона. Значит, их тоже волнует горькая судьба еврейской девочки, вывезенной в войну из города в мой город на смерть – от пули зондергетто или от газа душегубки по дороге в Тростенец.

Фрау прерывает мои мысли.

– Мы, немцы, должны восстановить в памяти имена несчастных, которым Гитлер уготовил такую участь. Это наш долг.

На всех встречах в Германии я слышала такие слова:

– Я ведь уже начал поиск, – продолжает она. – В еврейский музее, который у нас тут, во Франкфурте-на Майне, мы вместе с директором просиживаем над списками людей, увезенных в Минск. Просматрели состав транспорта, отправленный в сорок первом году. Но там записаны только фамилии. Имен нет. Ингрид нет.

У меня перехватывает дыхание. Не так давно прекрасный немецкий писатель и публицист Пауль Коль подарил мне свою книгу «Я удивляюсь, что еще живу». Там говорится о том, что первый транспорт с евреями из Франкфурта-на Майне пригнан в Минск 11 ноября 1941 года. В нем находилось 1042 человека. Значит, фрау Лизелотта просмотрела 1042 фамилии!

– А в минских архивах можно что-нибудь узнать? – спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой и молчу. Мне больно и стыдно говорить о том, что тема уничтожения еврейства у нас была преступно проигнорирована, забыта. А ведь именно сюда, в наш тихий и милый город были пригнаны для уничтожения многие тысячи евреев почти со всех городов Германии, из Австрии, Чехословакии, Польши, Голландии – вообще из Западной Европы. Здесь, под Минском, особенно в Тростенце, они были расстреляны, задушены, сожжены.

Фрау Лизелотта принимает мое молчание за воспоминания и просит:

– Расскажите поподробнее о вашей Ингрид.

Но что я могу рассказать? Я не знаю ее фамилии, не знаю, как звали ее родителей, даже не знаю точно, сколько ей было лет. Не знаю. Что ее привезли из Франкфурта-на-Майне, что она немного моложе меня. Я помню ее прелестное лицо с золотистого цвета глазами, обрамленного пепельными волосами. Я помню, как она ответила на вопрос женщины, стоявшей у проволоки зондергетто и воровато оглядывавшейся по сторонам: «Девочка, что ты можешь продать?».

– Горе, – тихим голосом произнесла Ингрид, и женщина с растерянным видом отошла.

А главное, что могу сказать – этой девочке обязана жизнью. И я, мобилизовав весь свой отнюдь не богатый немецкий язык, – переводчика Марка с нами на этот раз не было – детально рассказала собеседнице, как летом 1942 года во время одной из облав мужественная девочка лет четырнадцати втянула меня через проволоку в зондергетто, находившиеся внутри гетто для нас, местных, и тем спасла.

– Это произошло в сорок втором? – переспрашивает Лизелотта.

– Да, летом сорок второго.

–Так, может быть, она из транспорта, отправленного сюда в сорок втором? Я поеду в государственный архив в Кобленц и просмотрю там остальные списки…

Милая Лизелотта, спасибо! Мне хочется обнять эту женщину. То, что она делает, – подвиг. Разве можно восстановить фамилию девочки, не зная ничего, кроме ее имени?

– Какой подвиг! – машет рукой Лизелотта. – Это наш долг. А надежды я не теряю. Ведь нашли же фамилию женщины, автора песни, которую пели узники в Равенсбрюке! А тоже казалось невозможным.

Она заторопилась. Мы понимали, ей на работу во вторую смену. Вместе с пастором Дорманом проводили до дверей, попрощались с нею. Дай бог, не навсегда.

А вечером мы попрощались и с нарядным, предрождественским Франкфуртом. С полноводным Майном, с великолепными мостами, старинными зданиями и небоскребами, с ослепительными витринами магазинов, с площадями и улицами, по которым полвека назад ходила прелестная девочка, моя маленькая спасительница Ингрид.

Поезд, увозящий нас в Минск, вот-вот тронется. А через окно вагона все еще видим экзотичную Риту, стройного благовоспитанного Иону, величественного, аристократичного и вместе с тем демократичнейшего человека пастора Рудольфа Дормана.

И тут я спохватываюсь. Ведь мы не спросили фамилию Лизелотты! Впрочем, это еще можно будет узнать. А пока она для нас – Удивительный Человек Лизелотта.

Из дневника Анны Красноперко, г. Минск, 1991-1992 гг.

Публикация любезно предоставлена для сайта «Альтернатива».

Вам таксама можа спадабацца

Пакінуць адказ

Ваш адрас электроннай пошты не будзе апублікаваны.

Гэты сайт выкарыстоўвае Akismet для барацьбы са спамам. Даведайцеся пра тое, яе апрацоўваюцца вашы дадзеныя.